Поиск по газете

четверг, 17 ноября 2016 г.

Клеветникам Октября

(Продолжение. )

Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж сразу после Февральской революции в России заявил: «Одна из целей войны теперь достигнута Англией». Можно смело утверждать, что союзнические миссии в России вместе с «передовыми» людьми Российской империи явно были озабочены не войной с Германией, а расшатыванием внутриполитической ситуации в России, что, в конечном итоге, и привело к отречению царя в пользу установления в стране конституционной демократии.

Военные

Все главные создатели и вожди так называемого «белого движения» являлись и движущей силой Февральской революции.
Образованные гражданские центры по свержению царского режима в России прекрасно понимали, что без поддержки командного состава армии что-либо предпринять трудно. Лидеры оппозиции, кроме выступлений в Государственной Думе, а также антиправительственной деятельности в союзах, комитетах, приступили в конце 1915 года (Гучков, Львов и Ко) к сближению с военными. И первым им удалось завербовать начальника штаба Верховного Главнокомандующего (с августа 1915 года до февраля 1917 года) генерала М. В. Алексеева. Министр торговли и промышленности В. Н. Шаховский вспоминает: «Постоянные личные и письменные сношения с Родзянко, Гучковым и другими «общественными» деятелями скоро натолкнули генерала Алексеева на политическую деятельность. Он быстро увлекся войной внутренней… В это время Гучков вместе с Родзянко ложно освещали начальнику штаба деятельность правительства. Все заслуги они приписывали Военно-промышленному комитету, одновременно возводя нелепицы на царя и правительство».
Протопресвитер Русской армии и флота о. Георгий Шавельский вспоминал: «В 1916 году, будучи по своим личным делам в Сибирском Торговом Банке, с которым я имел давнишние отношения, я разговорился с одним из служащих банка о создавшемся настроении в Петербурге и о положении на фронте. Мой собеседник — еврей, хорошо меня знавший, повторяя избитые сплетни, вдруг начал меня предупреждать о надвигающихся событиях и советовать согласно этому устраивать свои дела.
Мало-помалу он указал мне день, когда вспыхнет восстание при помощи иностранной державы. С большим знанием всего намеченного он говорил о всех последствиях революции, уверяя, что за Россией пострадает вся Европа и что Англия погибнет последняя. Писав эти строки и пройдя все революционные мытарства, я теперь вижу, насколько был хорошо осведомлен мой знакомый, посвященный в тайны, может быть, мирового заговора.
Призванный на военную службу и часто отлучаясь из Петербурга, я плохо следил за настроением столицы. Все, что я видел вне Петербурга, было нормально, в напряженной работе на войну.
У А. И. Гучкова, члена Государственной Думы и Председателя Центрального Комитета нашей партии октябристов, умер сын. Я пошел к нему на квартиру на панихиду. По окончании панихиды, когда все разошлись, я остался с Александром Ивановичем наедине и начал рассказывать ему все, что слышал от своего знакомого в банке. Удивленный подробностями моего рассказа, особенно о дне восстания, Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора, называть его главных участников, расписывать те благие результаты, к которым должен будет привести подготавливаемый переворот.
- Хотите, я вам покажу мою переписку с генералом Алексеевым, вот тут она, — сказал он, подводя меня к своему письменному столу и вынимая целую кипу мелко исписанных писем.
Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, такие, как генерал Рузский (Николай Владимирович — генерал-адъютант, командующий северо-западным фронтом), и даже знал о нем А.А. Столыпин, брат Петра Аркадьевича. Он был журналист, довольно легкомысленный и не серьезный.
Мои сведения однако обеспокоили Гучкова, ему хотелось, чтобы тайна не была разглашена, и он старался вызвать мое сочувствие; мои возражения не имели успеха.
Другим человеком представился мне Гучков, чем я знал его раньше. Умеренный, убежденный конституционный монархист стал открытым злобным революционером, настроенным больше всего против особы Государя Императора.
Под чьим давлением действовал он?
Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол сэр Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания происходили у него.

Было время еще предупредить заговор и ликвидировать зачинщиков. Через несколько дней я отправился к Штюрмеру, тогда Председателю Совета Министров, и по долгу присяги доложил ему, что видел и знал.
Примите меры, доложите Государю, — сказал я ему. В ответ на это я услышал, что он прикажет немедленно поставить около своей квартиры трех городовых, а меня просит достать от Гучкова его переписку с Алексеевым.
Власть в ваших руках, я указал вам даже, где хранятся письма, полиция должна произвести выемки, а не я, — ответил я ему.
Никаких мер не было принято.
Как-то в декабре 1916 года меня будят в 7 часов утра.
Вас просит по телефону немедленно приехать Председатель Государственной Думы Родзянко.
Я встречался с ним, но никакой близости не было; что бы это значило?
Приезжаю, и вот в продолжении, может быть, двух часов, он меня допрашивал, что я знаю и откуда про заговор и как отношусь к нему; потом намеки и разные угрозы.
Я не был откровенен с ним, и мы расстались. Заговорщики боялись за свою шкуру, а власть продолжала бездействовать, и с каждым днем развязка приближалась».
А вот что пишет историк С. П. Мельгунов о связях князя Львова и генерала Алексеева:
«Для нас ускользают предварительные этапы взаимоотношений Львова и Алексеева. Можно думать, что откровенные беседы велись в январе 1916 г., когда Львов и Челноков были приглашены в Ставку на совещание по продовольствию армии. О приезде Челнокова упоминается и в переписке Николая II.
Царь отмечает 14 января:
«Приехал к моему большому удивлению московский городской голова Челноков... За несколько минут до обеда я принял Челнокова наедине — он поднес мне теплый адрес от Москвы, в котором благодарит войска за хороший прием, оказанный делегации, посланной для распределения подарков солдатам...»
По непонятным причинам о Львове у царя нет даже упоминания. Объяснить это молчание я не могу, так как «Известия» Главного Комитета Всероссийского Земского Союза определенно говорят об официальном присутствии Львова на указанном совещании. В моем дневнике отмечено: «...Львов сидел все время в вагоне. У него был Алексеев. Имели с глазу на глаз беседу в течение одного часа». Очевидно, Львов постепенно сумел передать Алексееву свою психологию и возбудить в нем те опасения, которые возникали в общественной среде относительно германофильского окружения «молодой Императрицы».
И дальше.
«Было решено, что она (Государыня) будет жить в Ставке... Этого и боялся Алексеев — приезд Царицы мог бы усилить интриги «немецкой партии» в Петербурге... Отсюда, возможно, и податливость Алексеева на уговоры со стороны князя Львова. Я считаю, что настойчивая инициатива исходила от последнего... Таким образом, к осени, по-видимому, между новыми «союзниками» была установлена договоренность уже о действиях. А.Ф. Керенский, который впоследствии о намечавшихся планах мог знать непосредственно от самого Львова, во французском издании своих воспоминаний говорит, что план заключался в аресте Царицы, ссылке ее в Крым и в принуждении Царя пойти на некоторые реформы, то есть, очевидно, согласиться на министерство «доверия» во главе со Львовым. Керенский ошибочно относит осуществление такого плана на октябрь — он был намечен, но на конец ноября 1916 года. В ноябре один из доверенных Львова, по поручению последнего, посетил Алексеева. Произошла такая приблизительно сцена. Во время приема Алексеев молча подошел к стенному календарю и стал отрывать листок за листком до 30 ноября. Потом сказал: «Передайте князю Львову, что все, о чем он просил, будет выполнено». Вероятно, на 30 ноября и назначалось условленное выступление».

(Продолжение следует).

Валерий ЛАВРОВ,
кандидат филологических наук, доцент